ХРАМ ВЛАДИМИРА СВЯЩЕННОМУЧЕНИКА

Неделя 18 по Пятидесятнице.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Вот так: вся Церковь ежедневно с надеждой и упованием взывает: «Прииди и вселися в ны», а первоверховный апостол с ужасом и трепетом просит Того, о Ком здесь же в Галилее он совсем недавно говорил: «Ты Христос, Сын Бога живаго» (Ин.6.69), этот апостол просит своего Господа: «Выйди от меня, Господи! Потому что я человек грешный» (Лк.5.8). Не похоже ли это на неблагодарную злобу жителей Гергесинской страны, когда весь город вышел навстречу Иисусу, только что исцелившему двух бесноватых, с одной только просьбой, так похожей на просьбу апостола Петра: «и, увидев Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их» (Мф.8.34). Понятно, прижимистые гергесинцы, пожалевшие своих свиней, сочли, что здоровье двух бесноватых не стоит целого стада. А что же апостол? Неужели и он, сказавший Спасителю: «Господи! с Тобою я готов и в темницу и на смерть идти» (Лк.22.33), неужели и он гонит от себя Иисуса, потому что ему… рыбы, что ли, жалко? Нет, конечно! Дело здесь совсем в другом.

Мама мне рассказывала: когда ей было лет пять, у них в доме перед Пасхой, в Великий Четверг, пекли куличи. Есть их до Пасхи нельзя было, а дух стоял такой по всему дому, что она не удержалась, тихонько отломила кусочек ещё горячего кулича, залезла под кровать, чтобы, как она сказала, «Бог не видел», и там свою греховную добычу съела. И стыдно было, и страшно, а удержаться не смогла! Но вот что интересно: пуще всего ей не хотелось, чтобы Бог видел этот срам – кражу кулича!

Вот так и мы: поём, взываем, молим: «Прииди и вселися», а когда по молитве нашей, когда по благодати, данной Церкви, и вправду обретаем дар веры, когда обнаруживаем в себе способность надеяться, что же тогда? Тогда – мы продолжаем грешить, как и раньше грешили. И живём мы тогда, как жили раньше: рассеянно, приблизительно, как в какой-то дрёме духовной. И если на первых порах ещё приходит в голову «залезть под кровать», скрывшись, как некогда Адам в Раю, от пристального и всевидящего взгляда Божия, то с годами этот благой стыд, этот страх Божий как-то притупляется и угасает. Мало того, мы ещё так иногда умудряемся устроиться в нашей жизни, что со временем начинаем почитать себя не то чтобы праведниками, а так – достойными Церкви, по праву, так сказать, занимающими в ней некое положение. Попробуй нас с этого места сдвинь! Попробуй займи его кто другой!

Ведь и с нами грешными случаются по милости Божией некие чудеса: близкие выздоравливают от тяжких болезней, сами мы, что уж и вовсе дивно, не оставляем своих молитвенных усилий, бездна наших больших и малых грехов остаётся без наказания, то есть чудо налицо! Однако вот этого благого ужаса, который пережил Пётр и прочие апостолы, поймав ни с того ни с сего великое множество рыбы, этого спасительного страха Божия почему-то, в нас в ответ на все эти милости, не обретается. Может быть, оттого, что «страх Божий» для нас – сродни животному ужасу? Может быть, оттого, что Бог для нас на самом-то деле – не милосердный Отец, с надеждой и упованием встречающий блудного сына, а некий жестокий каратель, только и ждущий, как бы с нами свести счёты?

Совсем не то у старика-апостола! Он приходит в ужас и трепет не в тот момент, когда над ним совершается грозный Суд Божий, но когда получает прибыток, когда удача косяком идёт в его сети! Не тогда испугалась пятилетняя девочка, когда суровый дед-священник вознамерился наказать её за безвременное вкушение кулича, а тогда, когда, казалось бы, обо всём прочем нужно было бы забыть, в момент торжества, в минуту наслаждения вожделенной добычей!

Способны ли мы, подобно старому рыбаку-апостолу, способны ли мы, подобно ребёнку, испытать благородный страх Божий в момент удачи, в минуту счастья? Или наш печальный удел – вспоминать своего Спасителя только тогда, когда боль, скорбь и ужас одолевают нас, когда ломается уклад обычной жизни, когда земля начинает взрываться у нас под ногами, когда становится страшно перед лицом неизбежной и мучительной смерти?

«Помни час смертный, и во век не согрешишь», – учит нас опыт Отцов и Учителей Церкви. И действительно, кабы можно было испугаться в момент, когда ещё не согрешил, а только помыслил о грехе, кто бы и грешил тогда? Беда в том, что мы вспоминаем Небесного нашего Отца слишком поздно, когда грех уже совершён и исправить, то есть отменить его, уже нельзя.

Нетрудно каяться в минуту скорби. Труднее помнить о своём грехе в удаче и радости. Труднее, но и важнее, потому что рано или поздно, нам придётся выбирать, с кем окажемся мы при кончине мира. С теми ли, кто в животном страхе возопит камням и скалам: «падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» (Откр.6.16-17) – или с теми, кто радостно возгласит грядущему Царю мира: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр.22.20). Аминь.

7 октября 2001 г.